Вып. 12, год 2001

На главную страницу Поиск Оставить комментарий к статье

ЭТИЧЕСКИЕ И ПРАВОВЫЕ ВОПРОСЫ


BRITISH JOURNAL OF PSYCHIATRY 2001; 178, 207–215
УНИТАРНАЯ ТЕОРИЯ СТИГМАТИЗАЦИИ
Преследование собственных интересов 
и пути к устранению стигматизации

Rahman Haghighat
Адрес для корреспонденции: Rahman Haghighat, Adult Department, Tavistock Clinic, 120 Belsize Lane, London NW3 5BA, UK. 
E-mail: r.haghighat@lycos.com
A unitary theory of stigmatization
Pursuit of self-interest and routes to destigmatisation
© 2001 The Royal College of Psychiatrists. 
Printed by permission

Предпосылки. Значение стигматизации возрастает в связи с расизмом, дискриминацией по возрасту и полу, кроме того, она служит препятствием при лечении пациентов. 

Цели. Создать теоретическую основу стигматизации, чтобы помочь понять ее основной смысл и стимулировать практические меры против нее. 

Метод. Реинтерпретация стигматизации и переформулирование соответствующих концепций. 

Результаты. Появление унитарной теории стигматизации. 

Выводы. Основываясь на структуре стигматизации, можно было бы исследовать шесть уровней вмешательства во время проведения кампании против стигматизации: когнитивный уровень — образовательное вмешательство; дискриминационный уровень — законодательное вмешательство; уровень отрицания — лингвистическое вмешательство; экономическое происхождение — политическое вмешательство; эволюционный уровень — интеллектуальное и культуральное вмешательства. Поскольку дестигматизация должна бросить вызов глубинным склонностям человека, кампании против стигматизации должны быть преемственными и непрекращающимися открытыми проектами, нацеленными на поддерживание активных дискуссий, которые смягчают и делают гуманными преследование своих интересов и стремление к выживанию в мире конкуренции.

Сегодня влияние стигматизации проявляется иначе, не так, как это было тогда, когда Goffman (1963) развивал свои мысли в отношении стигмы. В настоящее время, в эпоху киберпространства, развития всемирной сети Интернет, передачи информации в реальном масштабе времени, нас донимают знаками и образами. Боязнь утонуть в постоянно увеличивающемся потоке данных заставляет нас зашифровывать и классифицировать больше, чем когда-либо прежде. Хотя понимание глубины и качества информации ценится, ими жертвуют из практических соображений, ради рентабельности или для того, чтобы достичь количественно определяемых целей. Постоянный поиск более быстрых процессоров, техник воспроизведения изображения и связи, а также процедур для сжатия, преобразования и определения объема информации свидетельствует о том, что человеческому мозгу предъявляются более жесткие требования, чем в середине ХХ века. В такой атмосфере нельзя считать «результативным» выяснение того, обладает ли человек какими-либо качествами помимо тех, которые вытекают из названия его заболевания. Сообщения о спорадических случаях убийства, совершенного пациентами, незамедлительно передаются многими телевизионными каналами, радиостанциями и в интернет-новостях. По сравнению с несколькими десятилетиями назад стало больше телевизоров, телевизионных каналов, сенсационных программ, а также времени вещания. Если в середине ХХ столетия слово «шизофреник» вызывало в памяти стереотип «сумасшедшего» человека, исключая другие его качества, то в настоящее время оно, по-видимому, преобразуется в масштабе реального времени в воспринимаемый зрением стереотип, который является более конкретным и более непосредственным, чем семантический стереотип, потому что «фото- и кинокамеры не лгут». Пациенты ХХI века остро ощущают явление стигматизации. 

Запоздалое обращение за помощью и несоблюдение предписанной врачом схемы приема антипсихотических препаратов — среди недостатков внебольничной психиатрии. Сегодня многие пациенты говорят, что не хотят «шизофренических» таблеток, не только из-за неудобства постоянно соблюдать лечебный режим или из-за побочных эффектов лекарственных препаратов. Причина кроется и в других побочных эффектах: принимая лекарство, пациенты неизбежно утверждаются в мысли о том, что они «сумасшедшие».

ПРОИСХОЖДЕНИЕ СТИГМАТИЗАЦИИ

Конституциональное происхождение

Конституциональные факторы обусловливают нарушение способностей к «надлежащей» социальной перцепции и обработке информации. После столкновения с каким-либо больным шизофренией думают ли люди чаще, что «он был растрепанный и странный» или что «он был в спортивной форме и подвижный» (когда человек имеет все четыре характеристики)? Интуиция подсказывает, что люди чаще думают, что человек был «растрепанный» и «странный». Исследования подтверждают это предположение. Доказано, что головной мозг придает больший вес отрицательным, а не положительным оценкам (Kanouse & Hanson, 1972). Кроме того, головной мозг при перегрузке информацией, по-видимому, рассматривает повторяющиеся способы поведения отдельного человека как независимые примеры поведения его группы (Rothbart et al., 1978), поэтому повторные случаи насилия, применяемого одним или несколькими психически больными, скорее будут интерпретироваться как самостоятельные случаи насилия, совершаемого классом пациентов с психическими заболеваниями. Далее, головной мозг, пытаясь справиться с потоком данных, делит объекты и события на категории для того, чтобы экономить ресурсы памяти и восприятия (Macrae et al., 1994) и вырабатывать упрощенные стереотипы за счет утонченности и глубины. 

Кроме того, головной мозг также имеет тенденцию связывать отрицательные события (которые бывают реже, чем нейтральные и положительные) с другими «более редкими» объектами, например с представителями групп меньшинств (которые в свою очередь немногочисленные и более необычные), а не большинства (Hamilton & Gifford, 1976; Hamilton & Sherman, 1989; Stroessner & Mackie, 1993). Эта тенденция вызвана не-обычностью, проявляющейся в исключительности необычных событий и объектов и их связи. Таким образом головной мозг связывает случаи «преступления» (по характеру более редкие и более необычные, чем примеры «непреступных деяний») с группами меньшинств, а не большинства.

Когда человек преследует собственные интересы (рис. 1), конституциональные факторы, по-видимому, приводят к пристрастным, несправедливым суждениям о других людях, однако иногда их можно оправдать, поскольку имеется некоторая вероятность защиты, которую они могли бы обеспечить: например, отдавая предпочтение отрицательным оценкам людей, можно было бы избежать опасности. 

Конституциональные факторы, хотя и являются биологическими, рассматриваются отдельно от других эволюционных факторов (см. ниже), поскольку первые более «вегетативные» и объем мероприятий против стигматизации в этих двух сферах не может быть одинаковым.

Психологическое происхождение

В целом люди не желают несчастья другим, однако они готовы использовать «несчастливых других», чтобы чувствовать счастливее себя. В группах, в которых вознаграждение распределяется равномерно, люди менее удовлетворены по сравнению с людьми в группах, в которых есть несчастливый человек, хотя они, вероятно, признают несправедливость ситуации (Brickman, 1975). Люди, подвергаемые угрозам, неудачам и фрустрациям в повседневной жизни, и лица с низкой самооценкой склонны принижать других, чтобы повысить собственную самооценку и усилить чувство благополучия (Wills, 1981; Gibbons & Gerard, 1989). Этот феномен аналогичен ощущению человека, обладающего красноречием, когда он думает о немом, или красивого, когда он думает о безобразном. Таким образом стигматизирующие получают пользу от наличия стигматизируемого, обеспечивающего их психологическими дивидендами — примерами, которые они считают «более плохими», чем они сами, чтобы восстановить душевное равновесие. В противоположность этому, лица с более высоким интеллектом и более высокой самооценкой скорее будут поддерживать положительное отношение к пациентам с расстройствами (Nunnally, 1961), вероятно, потому, что им не нужно принижать психически больных, чтобы чувствовать себя умными или положительными.

Стигматизирующие, по сути все мы, сталкиваясь со стигматизируемым, по-видимому, чувствуют себя неспокойно лишь потому, что странное поведение или, например, обезображенное лицо могли бы бросить вызов нашим нормам, ценностям и ожиданиям. Чтобы уменьшить напряженность, мы избегаем стигматизируемых, что с точки зрения поведения (Bandura, 1977) означает уменьшение напряженности, а следовательно, психологическую выгоду. Чтобы справиться с каким-либо чувством вины, которое может быть вызвано этим, мы можем прибегнуть к таким теориям, как гипотеза о «справедливом мире» (Lerner, 1980). Мысль о том, что люди могут переносить болезнь или травму не будучи виновными, пугает нас, и мы нуждаемся в заверении, что такая же судьба не постигнет и нас. В дальнейшем некоторые из нас могут предположить, что стигматизируемые или их родители сделали что-то неправильно и понесли заслуженное наказание за свои грехи. Это позволяет преследовать собственные психологические интересы без невыносимого чувства вины. 

Рис. 1. Принцип собственных интересов, структура стигматизации и потенциальные цели кампании против стигматизации (последние обозначены звездочками)


Выдвижение идеи «свободной воли» и концепции причинения страдания самому себе (например, при наркомании), хотя и содержащей лишь частичную правду, на самом деле используется для смягчения чувства вины, вызванного ролью стигматизирующего, и служит заявлением о вере в «справедливый мир».

Экономическое происхождение

Рассуждения стигматизирующего имеют также экономические аспекты. «Я должен избегать опасностей, чтобы выжить и конкурировать»: чтобы повысить свой доступ к ресурсам, соперники используют стигматизацию как оружие в социально-экономической борьбе (Sherif et al., 1961; Hatfield et al., 1978). Стигматизация, по-видимому, более интенсивна в более конкурирующих, своекорыстных обществах, смягчаемых легкой доступностью ресурсов. Количество случаев линчевания чернокожих в США в 1882–1930 годах зависело от экономических показателей, например от ценности хлопка. Когда экономическое положение ухудшалось, количество случаев линчевания чернокожих возрастало; как только экономическое положение улучшалось, подобных случаев было меньше (Hovland & Sears, 1940; Hepworth & West, 1988). Разумеется, связь между ценой на хлопок и линчеванием — это корреляция, но что могло быть причиной более высокого порядка, вызывающей их ковариацию? Это можно объяснить тем, что конкурентная борьба за скудные экономические ресурсы усиливает ненависть и стигматизацию. Кроме того, эти возмутительные данные, вероятно, имеют отношение к преследованию собственных интересов. 
Сегодня дискриминация может проявляться не в линчевании. Одна спортивная команда может обвинять другую в злоупотреблении психоактивными веществами или в недостойном социальном поведении. Здесь первая не обязательно проецирует одно из собственных свойств на стигматизируемую команду; скорее она может проецировать одно из многих отвергаемых обществом свойств, чтобы дискредитировать соперника и увеличить собственные возможности. 

Эволюционное происхождение

Стигматизация как тактика выживания и репродукции — это дискурс, предполагающий генетически обусловленный внутренний импульс к «дискриминации». Это свидетельствует о том, что гены заставляют людей и животных уметь различать (или дискриминировать) различные опасности, включая опасности, которые существуют в природе (змеи, высота, темнота), болезни (тухлая пища, лица с инфекционным заболеванием), механическую (падающие объекты, лица, представляющие физическую угрозу) и идеологическую опасности («лица с отклонениями от нормы», неконформисты и «психопаты»), чтобы избегать их (Buss, 1999). Лица с плохими генетическими (носители генов заболевания) и сексуальными (непривлекательные, с увечьями, однообразные) шансами с точки зрения выживания («социальные паразиты», инфицированные индивиды) и безопасности («психопаты», преступники, эксплуататоры) избегаются (Buss, 1999; Gilbert, 2000). Между соперниками происходит конкурентная борьба за ресурсы во имя генетических интересов. 

Таким образом, те, кто потенциально агрессивен вследствие имеющегося психического заболевания, те, кто, по-видимому, является носителем генов психического расстройства (например, маниакально-депрессивного психоза), и те, кто не способен регулировать ресурсы (например, страдающие текущей депрессией), — все они подвергаются стигматизации в генетических интересах стигматизирующих. 

ПОЯВЛЕНИЕ УНИТАРНОЙ ТЕОРИИ

Исходя из того факта, что различные первопричины стигматизации указывают на стремление индивида к личной выгоде, можно ли считать невероятным, что основополагающий принцип всех типов стигматизации — это преследование собственных интересов? Можем ли мы сомневаться (учитывая то, что корыстные интересы представляют собой суть стигматизации во всех доменах) в том, что если мы не будем преследовать корыстные интересы, то не будет и стигматизации, и пока мы будем преследовать собственные интересы, мы должны сталкиваться с последствиями нашей стигматизации других?
Стигматизация предполагает самозащиту и своекорыстное поведение. Это защитное средство стигматизирующего человека, к тому же во многих случаях несправедливое по отношению к стигматизируемому, поскольку последний может быть просто жертвой слухов либо может быть не тем из группы стигматизируемых, кто причинил вред. Каждый раз, когда стигматизирующий избегает стигматизируемого, он извлекает первичную выгоду, уменьшая свою тревогу, что служит достаточно мощным подкреплением его поведения. Стигматизирующий получает также вторичную выгоду от стигматизации, избегая возможной утраты, опасности и превращения в жертву, а также повышая свои шансы для экономического выживания.

Каково происхождение преследования собственных интересов? Является ли оно биологическим или приобретенным? Врожденным или усвоенным? Возможно, это смесь всего? «Конституциональные, психологические, экономические и эволюционные» факторы составляют лишь парадигму для лучшего понимания, а в действительности все они переплетаются, частично совпадают, вместе работают и взаимодействуют.

МОТИВАЦИЯ ДЛЯ СТИГМАТИЗАЦИИ

В настоящее время тема дестигматизации представляет огромный интерес (Crisp et al., 2000). Предназначена ли она для того, чтобы смягчить последствия нашей стигматизации других (нашу маскированную «агрессию») или уменьшить чувство нашей вины? Является ли «агрессия» неизбежной частью нас, а доброжелательность немыслимой, разве что только для того, чтобы уменьшить ее последствия? Может ли быть объяснением стигматизации защита себя от обусловленной нашими стигмами восприимчивости к ней, осуществляемая отождествлением себя со стигматизируемым? Поощряется ли дестигматизация по той причине, что, защищая больного, мы усиливаем групповую сплоченность и доверие к государству и к тем, кто находится у власти? Является ли дестигматизация способом функционально интегрировать стигматизируемых в социальную систему так, чтобы они не представляли никакой угрозы государству и его господству? Является ли дестигматизация экспроприацией проблемы у тех, к кому, как утверждается, она имеет отношение? Если конфликт между стигматизирующими и стигматизируемыми имеет отношение к ресурсам, тогда почему первые (и те, кто у власти) стремятся устранить стигматизацию? Подтверждает ли признание дестигматизации власть тех, кто ее признает? Можно ли считать невероятным, что дестигматизация служит на благо стигматизирующих, так же как и стигматизируемых? Существует столько предположений, но остается одно важное: мы дестигматизируем из-за любви к человечеству.

СТРУКТУРА СТИГМАТИЗАЦИИ

Чтобы разработать целостную, целенаправленную программу против стигматизации, необходимо иметь четкие представления о структуре стигматизирующей установки. Конструктивная валидность аффективного, когнитивного и поведенческого компонентов установки наглядно продемонстрирована при анализе ковариации (Bagozzi, 1978). Точно так же как и другие установки, стигматизация имеет три компонента: когнитивный (например, «все больные шизофренией агрессивны»), аффективный (например, тревога) и дискриминирующий (например, отказываться предоставить кому-то жилье). В случаях дискриминации в зависимости от личности стигматизирующего, конкретной ситуации и других установок (например, «Я против предубежденности») стигматизирующие, по-видимому, испытывают некоторый дискомфорт, возникающий вследствие противоречия между их стигматизирующей установкой и другими установками (Monteith, 1996). Для уменьшения последующего когнитивного диссонанса они, очевидно, должны ослаблять свою стигматизирующую установку (Festin-ger, 1957), устранять ее осознание, пытаясь найти информацию, которая поддержит сформировавшийся у них стереотип (Skov & Sherman, 1986; Pendry & Macrae, 1994), либо отрицать или превращать в тривиальность свою установку (Simon et al., 1995): «Я никого не стигматизирую».

ПРОСВЕТИТЕЛЬСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Повышенная желательность в социальном плане, вызванная кампаниями общественного просвещения

Пытаясь изменить установки относительно пациентов с психическими заболеваниями, некоторые авторы обнаружили, что общественное просвещение неэффективно (Cumming & Cumming, 1957; Gatherer & Reid, 1963; Domino, 1983; Wahl & Lefkowits, 1989), а другие отметили некоторый кратковременный результат (например, Morrison et al., 1979; Keane, 1991; Penn et al., 1994; Thornton & Wahl, 1996; Wolff et al., 1996a). Эти исследователи были сбиты с толку ошибкой, которую можно охарактеризовать как повышенную желательность в социальном плане. Как свидетельствуют результаты изучения ответов людей после проведения кампаний общественного просвещения (по сравнению с эффектом желательности в социальном плане, полученным в исследованиях до ее проведения), эффект социальной желательности, по-видимому, усиливается лишь тем, что во время проведения кампании людям предоставляют четкую информацию о неприемлемости стигматизации в различных ее проявлениях. В последующем эффект желательности в социальном плане, вероятно, интерпретируется как «улучшение установок общественности благодаря просвещению». Можно оценивать эффект желательности в социальном плане по разности между показателями до и после проведения кампании, но если он не оценивается, всегда необходимо учитывать его возможное искажающее влияние на данные. 

Опросники для измерения познавательной деятельности, а не установок

То, что оценивают с помощью «установочных» опросников, представляет собой когнитивные предположения субъектов о том, о чем они думали бы, что они чувствовали бы или делали бы по отношению к основной категории пациентов с (данным) психическим заболеванием. Тогда результаты исследований не являются ни оценкой поведения, ни оценкой чувств по отношению к более крупной группе пациентов и, следовательно, не оценкой установки, поскольку последняя имеет аффективный компонент, а иногда и поведенческий. Разум человека, выполняющего когнитивное задание, например тест типа «бумага–карандаш», вероятно, работает на ином уровне, чем тогда, когда он подвергается эмоциональному стрессу, сталкиваясь с беспокойным поведением человека в реальной жизни. Экстраполируя результаты исследований психологических и социальных факторов (Stephan & Stephan, 1985; Dijker, 1987; Mackie et al., 1989; Wilder & Shapiro, 1989; Islam & Hewstone, 1993), которые показали, что возбуждение усиливает мощность стереотипов и ограничивает доступ к когнитивным резервам индивида, можно прийти к заключению, что тревога и страх относительно личной безопасности и сохранения собственной выгоды, возникающие вследствие фактического столкновения с пациентом, который заболел острым психическим заболеванием, вероятно, нивелируют, по меньшей мере, часть воздействия предшествующего просвещения общественности на когнитивный компонент установки. 

Однако знания все же имеют значение, поскольку неизбежная осведомленность стигматизируемого о когнитивных элементах установки людей ставит его в положение, в котором он чувствует себя уязвимым относительно того, что другие могут решить сделать, независимо от того, сделают ли они это на самом деле. 

Процесс отбора информации у людей

Требование к информации, которая дает общественности новый эмоциональный опыт, по-видимому, состоит не в том, что людям рассказывают об излечимости пациентов, а в том, что они больше не слышат о каких-либо актах насилия, совершенных психически больным. Разработка лекарства для лечения психического заболевания, вероятно, уменьшает стигматизацию не тогда, когда о нем дают лишь познавательные сведения, а тогда, когда показывают, что оно эффективно. По-видимому, со временем любой возможный результат общественного просвещения выгорает, поскольку люди склонны разыскивать информацию, которая подтверждает ранее существующие у них стереотипы (Skov & Sherman, 1986; Pendry & Macrae, 1994). Сведениям, которые согласуются со стигматизирующими установками, уделяется больше внимания, они чаще пересказываются (Fiske & Neuberg, 1990). Хотя по данным анкет люди, которые лучше понимают, стигматизируют меньше (Link et al., 1987; Brockington et al., 1993), такая корреляция может означать, что лица, которые стигматизируют уже реже, стараются сохранить информацию, подтверждающую их относительно положительные стереотипы, а не то, что их заставляет так поступать знание per se.

Люди, у которых отрицательные установки обнаруживались перед проведением кампании, по-видимому, после нее отказывались от интервью (Wolff et al., 1996a), а информация, которая не согласуется со стереотипом человека, очевидно, опровергается или отрицается (O’Sullivan & Durso, 1984). В кампаниях за изменение отношения к группам меньшинств (Devine, 1995) информация «доходит» до тех, кто уже «согласен» с нею. Давление, подразумеваемое в сообщениях, которые предоставляются людям во время протестов против стигматизации и не согласуются со сложившимися у них стереотипами (Macrae et al., 1996), могло бы заставить их внешне согласиться и подавить свою стигматизирующую установку так, чтобы открытые акты дискриминации либо преобразовывались в более неуловимые формы, либо тормозились, однако при этом остается большая возможность получить результаты, противоположные ожидаемым (Macrae et al., 1994).

Обращение к чувствам и сообщение информации

У стигматизирующего, как и у любого другого человека, бывают непроизвольные, безусловные эмоциональные реакции (возбуждение, тревога и страх) на определенные события (например, тяжелые несчастные случаи или смерть) и условные реакции на любого, кто напоминает им о них (кто-нибудь безумный, изуродованный человек, смертельно больной). Согласно положениям бихевиоральной теории, люди принимают меры, чтобы избегать отрицательных событий, и поэтому стигматизирующий, по-видимому, избегает стигматизируемого, чтобы уйти от тревоги и страха, которые он возбуждает (Berger & Luckman, 1966; Schutz, 1971). 

Сомнительно, чтобы только одна информация ослабляла стигматизирующие установки, потому что они представляют собой трехкомпонентную структуру с когнитивным уровнем, кроме двух других. Вероятно, антистигматизация нуждается в чем-то более глубоком, чем логика. Читать людям лекцию о том, что пациенты с психическим заболеванием не опасны и людям не следует их бояться, все равно, что сказать больному со страхом полетов в самолете, что он безопасен и что в него следует садиться без колебаний.

Результаты исследования (Bodenhausen, 1993; Bodenhausen et al., 1994; Jussim et al., 1995) свидетельствуют о том, что именно «эмоциональный», а не «когнитивный» компонент установок детерминирует социальные суждения людей. Хотя некоторые стигматизирующие установки принимаются сознательно (распространение слухов о группе соперников в экономической деятельности), в большинстве случаев они возникают непроизвольно в процессе выработки классического условного рефлекса (Staats et al., 1962) — таким же способом, как и фобии. Следовательно, если по телевидению в новостях об убийстве каждый раз слышать слово «шизофреник» (условный стимул), то страх, вызванный убийством (безусловная реакция), будет связываться с этим словом (условный стимул), и после определенного количества ассоциаций оно будет порождать такой же страх и тревогу (условная реакция).

Чтобы придать смысл своему страху, стигматизирующие индивиды разворачивают объяснительные модели. Знание, что «шизофреники агрессивны», по-видимому, является частью последующего силлогизма, который стигматизирующие используют как семантическое подтверждение своей глубинной эмоции, а не как ее причину. Маловероятно, что предложение им когнитивной модели «шизофреники не агрессивны» нормализует уже сформировавшийся автономный круг возбуждения, страха и тревоги, поскольку простая информация, по-видимому, не срабатывает, когда стигматизирующие испытывают примитивные, иррациональные эмоции. По сути, у них эмоциональное расстройство. Им необходим новый эмоциональный опыт, а не новая «объяснительная модель», которую они не способны использовать и которая не соответствует системе их взглядов, какими бы непредубежденными и научными ни были объяснительные модели организаторов кампании. 

Тем не менее это представление не следует принимать в таких крайностях, которые означают призыв к объединению со стигматизирующими. По-видимому, просветительские кампании, по меньшей мере, подвергают сомнению установки стигматизирующих, предлагая взамен другие и делая акцент на наличии групп давления и заинтересованных кругов, выступающих против стигматизации. Исследование психологических и социальных причин стигматизирующих установок против этнических меньшинств показывает, что осознание людьми расхождения между тем, как они себя ведут, и тем, как, по их мнению, им следует себя вести, может вызывать такие эмоции, как чувство вины и душевного дискомфорта, по крайней мере у некоторых. Это, по-видимому, не позволяет отдельным людям поддаваться своей стигматизирующей установке в будущем (Monteich, 1996), но не обязательно ее меняет. Вероятно, просветительские кампании могли бы позволить достигнуть незначительного сдвига в не слишком отрицательных или в относительно положительных стереотипах, которые в дальнейшем подвергаются долгосрочному испытанию возможными конституциональными, эволюционными, экономическими и психологическими факторами с учетом собственных интересов, либо вообще ничего не достигнуть. 

ВМЕШАТЕЛЬСТВО НА ЭМОЦИОНАЛЬНОМ УРОВНЕ

Восприимчивость общественности к страху и тревоге как компоненту стигматизации теоретически можно уменьшить с помощью либо контактов с пациентами, либо политики сдерживания и психической вентиляции.
От контактов с пациентами до массового отъезда из района, в котором расположено общежитие для психически больных

Во время контактов со стигматизируемыми индивидами всегда присутствует риск, что вы не сможете перенести «положительные» чувства, возникшие к ним, на всю категорию, к которой они принадлежат. Экстраполирование результатов психологических и социальных исследований на студентов и этнические меньшинства (Wilder, 1984; Johnson & Hewstone, 1992; Van Oudenhoven et al., 1996), проведенных в рамках кампании в психиатрии, предполагает что предоставление людям возможности контактировать с успешно лечившимися пациентами скорее создает новый подстереотип в их уме: «Она является исключением. Я видел других, хуже, чем она». Если приводятся новые примеры, в значительной степени опровергающие сложившиеся стереотипы, по-видимому, создаются новые подтипы: «Образованные пациентки», «успешно лечившиеся безвредные пациенты» и т. п., однако первоначальный стереотип сохраняется. Наоборот, когда человек, с которым встречаются, «типичен» для сложившегося стереотипа, но имеет дополнительную характеристику, например приятность (Wilder, 1984), или когда общение происходит в условиях сотрудничества на равных (Desforges et al., 1991; Van Ouden-hoven et al., 1996), стереотипы могут изменяться.

Если эти гипотезы подтвердятся, то в реальной жизни придется столкнуться с другими проблемами, в частности с тем, что потребуется больше хороших примеров, чтобы закрепить положительное свойство в стереотипе, и меньше неблагоприятных примеров, чтобы «расшатать» его (Rothbart & Park, 1986). Это согласуется со склонностью людей придавать большее значение отрицательной информации, чем положительной (Kanouse & Hanson, 1972). Поэтому несколько броских сообщений в газетах об убийстве, совершенном пациентом с психическим заболеванием, могут погубить последствия многочисленных «положительных» контактов со стигматизируемыми. К такому же результату приведет фильм, вовлекающий зрителей в эмоциональный контакт с героями, образы которых тщательно не разработаны в соответствии с формулами лабораторий общественных наук. Кроме того, если воздействовать на сложившийся стереотип изнутри с тем, чтобы способствовать его улучшению, может произойти его парадоксальное подкрепление, поскольку между применением стереотипа без его чрезмерного выпячивания и использованием таким способом, который приводит к его дополнительной материализации, существует узкая линия.
Wolff и его коллеги (1996a) сообщают об учащении контактов между пациентами местного общежития и соседями как о результате кампании просвещения общественности, которая поощряла эти контакты. Авторы интерпретируют это как улучшение общих установок и поведения по отношению к «психически больному», считая доказанным их перенесение с нескольких пациентов на всю категорию пациентов с психическими заболеваниями. Однако упускается из виду, что после стимулирования таких контактов соседи меняли место жительства в течение двух лет чаще, чем лица, живущие на «контрольной» улице (табл. 1). 

Перед проведением кампании стигматизирующая установка у поменявших место жительства не отличалась от таковой у других соседей. И все же не следует забывать о том, что появление общежития и сопутствующая этому гласность могли оказывать отрицательное воздействие на их установки, или о том, что они относились к той подгруппе, в которой стигматизируют в действительности, а не на бланках для опроса. Разумеется, существенное различие в перемене места жительства могло быть обусловлено наличием более «мобильной» группы, живущей в начале исследования на экспериментальной улице. Непостоянство места жительства детерминируется скорее социально-демографическими факторами. В исследовании отмечались очень значимые расхождения между этнической принадлежностью и социальным классом контрольной и экспериментальной групп (которые уже вызывают серьезные сомнения в сравнимости результатов), тем не менее нельзя сделать вывод о том, что существенная избыточность выезда с экспериментальной улицы была обусловлена только такими различиями класса и этничности. Мнение о том, что с экспериментальной улицы в течение двух лет выезжает дополнительное количество соседей, чтобы удалиться от общежития для пациентов, становится более вероятным, если учитывать, что, согласно данным авторов, 20% респондентов в первичных интервью проявляли интерес к некоторым вопросам. В частности, их беспокоило «падение цен на дома» (Wolff et al., 1996b) в том случае, если пациентов переведут из больниц в отделения, расположенные в районе их проживания. Хотя невозможно подтвердить причинную связь между контактами с больными и избыточным выездом соседей, следует обязательно учитывать многочисленные случаи изменения места жительства в экспериментальной группе в процессе интерпретации результатов любого такого исследования. Те, кто выехал с целью избежать контактов с пациентами, могут подкрепить свои отрицательные установки одним лишь своим дистанцированием, которое принесет им «чувство облегчения» (отрицательное подкрепление). Заслуживают внимания и такие понятия, как «фантомное принятие» (Goffman, 1963) и «показная» интеграция пациентов в соседские отношения со слабой социальной связью (Segal, 1980) и со столь высоким показателем изменения места жительства.

Дилемма ясна: с одной стороны, если мы представляем общественности пациентов, состояние которых значительно улучшилось, они, по-видимому, будут отнесены к «исключениям»; с другой стороны, если мы воздействуем на стереотип изнутри и представляем общественности «типичных» пациентов, возможен некоторый положительный сдвиг в стереотипе, но существует также риск подкрепления его. 

Таблица 1. Изменение места жительства на контрольной и экспериментальной улицах после завершения кампании (данные взяты у Wolff et al., 1996a и подвергнуты повторному статистическому анализу)

(x2 = 3,92; d. f. = 1; P < 0,05)

Сосредоточиваясь на чувствах общественности

Если контакты с пациентами ставят нас перед дилеммой, тогда как можно влиять на эмоциональный уровень стигматизирующих установок? Оценивая относительный успех местных мероприятий, направленных на устранение стигматизации (Lynch, 1987; Quicke et al., 1990), можно предположить, что в период их проведения по типу семинаров у участников некоторых целевых групп могло быть больше благоприятных возможностей для обсуждения тревожных переживаний. Эти кампании, сопровождавшиеся «дискуссией» с им подобными и с преподавателями, позволяли намного смягчать «предвзятые мнения». Отсутствует адекватная интерпретация причины таких результатов, однако вполне вероятно, что во время некоторых из этих неструктурированных «дискуссий» страх и тревога участников более или менее «вентилируются». Неправильно было бы говорить людям, что пациенты не опасны, поскольку они должны понимать, что могут свободно сказать о том, какой страх они испытывали на следующий день после того, как услышали о нападении психически больного на кого-то на улице. Настоящее беспокойство у пациентов возникает тогда, когда они обращают внимание на эмоциональное содержание установок общественности. Необходимо, чтобы в процессе дестигматизации проводились свободные обсуждения страха, во время которых люди могли бы высказываться, задавать вопросы, подвергать сомнению свои тревожные мысли и сообщать о них. В этом случае процесс дестигматизации всегда будет успешным. При серьезном отношении и облегчении их тревожных переживаний они, по-видимому, отнесутся серьезно к таким же переживаниям пациентов. Встречи больших групп с участием психотерапевта, носителя функций, облегчающих выполнение программы, или социальных работников с профессиональной подготовкой, по-видимому, позволят обсудить чувства общественности в местных центрах, молодежных организациях, социальных службах для населения, церквях, библиотеках и школах.

Труд в творческой мастерской

Различные виды искусства определяют свою функцию не только как копирование действительности, но и как видоизменение и представление ее в новых формах. Возможным аспектом работы над эмоциональным компонентом стигматизирующей установки было бы приобретение средства самозащиты: создание произведений искусства, популярных романов или фильмов с помощью заинтересованных пациентов и психиатров в сотрудничестве с профессионалами. Эти произведения искусства, по-видимому, влияют на чувства общественности на уровне эмоционального, а не когнитивного компонента их установки. Есть много возможностей для влияния на чувства общественности, изображая борьбу и ревальвацию пациентов с психическими заболеваниями. Хорошей иллюстрацией является «История Марии Батлер» (The Mariе Butler Story). Это фильм, созданный в США телекомпанией СBS в сотрудничестве с «Национальным альянсом для психически больных» (National Alliance for the Mentally Ill — NAMI), о потерях и успехах женщины, помещенной в лечебное учреждение. Вероятно, риск распределения на подтипы уменьшается, когда произведения искусства изображают «типичного» пациента с «типичной» борьбой, который совершенствуется и развивается, становясь человеком, которого зрители и читатели видят таким же, как они. Необходимо, чтобы работа со специалистами телевидения стала деятельностью, суть которой — предоставлять антистигма-тизирующие сведения, соотносимые с новыми эмоциональными переживаниями зрителей. Различные премии за художественные и публицистические труды гарантировали бы сотрудничество.

ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВА

Теоретически законодательство одновременно и отражает, и формирует установки общественности. До настоящего времени почти не было экспериментальных доказательств, свидетельствующих о том, что зако-но-дательство, направленное против дискриминации, изменило (или не изменило) бы стереотипы, сложившиеся в обществе. Возможно, новые законы, противоречащие личным установкам, заставили бы людей дискутировать и задавать себе вопросы. Чтобы избегать юридических санкций, люди должны вести себя, по меньшей мере, в соответствии с законами, и это приведет к диссонансу с их прежней установкой (Festinger, 1957). В некоторых случаях конечным результатом, по-видимому, должно быть изменение установок, но в большинстве случаев общественность выберет самый простой путь: постарается сохранить свои прежние установки, оправдывая новое поведение необходимостью избежать существующих санкций. Поэтому законы против дискриминации, действующие как символ «родительской» власти и оценки, могут лишь подавлять стигматизирующие установки. Но в то же время эти законы действуют скорее как институциональная поддержка (Allport, 1954), защищающая пациентов от несправедливости и (путем интериоризации новой нормы поведения, возможно даже с сохранением старой установки) усиливающая склонность людей в большей степени выступать в роли поборников равноправия.

Проявление дискриминации может быть трудно уловимым (например, сидеть в стороне или не улыбаться) либо вопиющим (например, отказываться принимать заявление о приеме на работу, сдавать в аренду жилье или пускать в общественные здания). Наблюдатели, подготовленные в психиатрических ассоциациях, должны стимулировать законодательную систему через защиту интересов пациентов и/или оказывать на нее давление через лоббирование, не допуская стигматизации. Эти наблюдатели, организуя сеть юристов, членов парламента и организаций по защите прав человека, должны выявлять пробелы в правовой защите и способствовать введению законов, которые разрешают применять санкции против грубодискриминирующего поведения. Другие законы призваны способствовать положительной дискриминации, а именно: работодатели должны получать вознаграждение за то, что создают рабочие места для лиц с психическими заболеваниями, предоставляют им возможности для профессиональной подготовки и получения специальных отпусков по болезни; владельцы сдаваемых внаем квартир должны иметь больше обязательств перед пациентами; у страховых компаний должно быть какое-нибудь обязательство включать финансовое покрытие психического заболевания по их основным страховым полисам как средство признания ценности лиц с психическими расстройствами, а также обыденности и приемлемости психического заболевания. 

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Патология среди населения, по-видимому, частично связана с биопсихосоциальными факторами (Engel, 1980), включая характер политической системы, гражданские свободы и социальную справедливость, которые отражают качество воспитания и эмоциональной устойчивости в семьях и в свою очередь отражаются на них. Общество, основанное на теплых и близких отношениях, а не на господстве и власти, меньше нуждается в систематическом преследовании собственных интересов и в стигматизации. Наоборот, в условиях высокой конкуренции, где интенсивно преследуются собственные интересы, по-видимому, возникает дискриминация с последующим более неблагоприятным прогнозом ввиду того, что стигматизирующие считаются большей угрозой для собственных интересов и в дальнейшем их отвергают. Отношение государства к масштабам и значению конкуренции между индивидами, по-видимому, влияет на установки граждан, и наоборот. Например, вмешательство государства с целью ограничить случаи грубого, жестокого или непомерного экономического поглощения, которое угрожает выживанию индивидов и мелких предпринимателей, и выделение государством значительных ресурсов на деятельность, направленную против различных видов дискриминации, будут посланием всему обществу относительно последствий агрессивной конкуренции и разрушения шансов у слабых.

Равноправные неконкурентные условия, которые поощряют совместную взаимозависимость всех людей ради цели более высокого уровня — вознаграждения всего общества, — уменьшают межгрупповую враждебность и предубежденность (Sherif, 1966; Amir, 1976; Gaertner et al., 1993). Политическая философия государства и ее акцент на единении и взаимной зависимости людей скорее ослабляют поведение граждан, направленное на заботу о собственных интересах, и поощряют толерантность и уважение ко всем, включая слабых и уязвимых, которые в дальнейшем рассматриваются как союзники при возникновении более серьезных поводов. Это достаточно честолюбивая задача, решению которой должны способствовать все граждане, задача третьего тысячелетия.

Возможно, нам недостает политической идеологии, которая позволит учитывать условия, из которых вышли люди, а не то, как много они достигли. Во многих контекстах для нас должен быть важен вопрос, обязательно ли экзистенциальная ценность психически здорового человека, достигшего большего, выше, чем ценность другого, достигшего меньше и болеющего психическим заболеванием. Любой человек, у которого разовьется психическое расстройство после некоторого периода жизни с хорошим психическим здоровьем, может столкнуться с такими же трудностями, как и некоторые душевно больные. Поэтому эти трудности нельзя использовать как основание для измерения личной ценности людей.

ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Самым существенным недоразумением в дискуссиях о «политической корректности», по-видимому, является неправильно понимаемое представление о том, что вся цель лингвистического вмешательства — устранить словесное неуважение к стигматизируемым. Хорошо известна история многократных изменений названия диагноза у лиц с трудностями научения, каждого нового термина, приобретающего через некоторое время дискредитирующие коннотации прежних. Однако эффект изменения обозначения желателен, даже если он временный. Лингвистическое вмешательство может быть тактикой поверхностного «очищения», но его стратегия касается сути проблемы. Его цель — привлечь людей к обсуждению ценностей как средству ускорения сдвигов в установках.
Лингвистическое вмешательство бросает вызов и в то же время побуждает: бросает вызов всем, кто имеет стигматизирующие установки, и побуждает всех, кто настолько сочувствует, что мог бы присоединиться к дестигматизирующим. 

Таким образом, предпочитать выражение «человек с опытом шизофрении» термину «шизофреники» — это не значит путать лингвистические симптомы с социальной реальностью жизни этих пациентов.

Обзор брошюр правозащитных организаций, например «Mind» (National Association for Mental Health), показывает, что лингвистическое вмешательство — одно из требований пациентов и защитников их интересов, а дестигматизация начинается тогда, когда на эти требования обращают внимание. При изменении своих «названий» пациенты утверждают, что существующие порядки в мире изменяются, и это может быть их первым шагом в сторону автономии. Их требование не следует рассматривать лишь как желание изменить называние (Haghighat & Littlewood, 1995); кроме того, его можно рассматривать как мысленное обращение пациентов к другим людям с тем, чтобы они пересмотрели свои стереотипы, на самом деле — это требование заново пересмотреть личные установки других. В этой перспективе лингвистическое вмешательство представляет собой попытку предпринять обсуждение чего-то «неправильного» в языке стигматизирующих для того, чтобы привлечь внимание к чему-то более ужасному, — инструмент самоизучения, который подвергает сомнению механизм отрицания. Как и в случае с протестами против стигматизации (Macrae et al., 1996), лингвистическое вмешательство может привести к подавлению стигматизирующих установок. Однако в отличие от просветительских кампаний это не обязательно остается исключительно познавательным предприятием в том смысле, что оно непосредственно оспаривает стигматизирующие установки и, возможно, вызывает больше эмоций (например, полезное чувство вины) у некоторых людей и имеет, по меньшей мере, некоторый положительный результат.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ И КУЛЬТУРАЛЬНОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Новые интерпретации процесса эволюции ограничивают детерминированные характерные свойства, накладываемые на наши взгляды текущими интерпретациями, которые могут неявно служить стигматизирующим индивидам. Социальная биология рассматривает многообразие способов поведения животных и человека и пытается интерпретировать их в соответствии с теорией выживания «генов эгоизма», которые используют наш организм как робота, заставляя нас вести себя таким способом, который приводит к безжалостной саморепликации этих генов. Из объяснения стигматизации как одного из аспектов генетической бихевиоральной программывыживания генов вытекает, что изолирование и отвержение стигматизируемого являются естественным процессом эволюции, «оправдывающим» предубежденность как нечто «биологическое», «врожденное», а материализацию стигматизации как более или менее детерминированную идеологию. 

В действительности природа не подразумевает, что суждение или мораль нельзя использовать для того, чтобы решить, что хорошо для людей (Barash & Lipton, 1985). Однако те, кому необходимо стигматизировать, чтобы господствовать, либо переводят в низшую категорию представление о морали как инструменте, который используют слабые (Nietzsche, 1886), либо предлагают новую «мораль», которая будет на службе у власти: «каждый имеет обязательства только перед равными себе, каждый может поступать как подобает поступать по отношению к существам более низкой категории, по отношению ко всему чуждому себе» (Nietzsche, 1886). Таким образом «старая» и «новая» мораль могут вместе использоваться применительно к доминированию. В «Британской энциклопедии» (Encyclopaedia Britannica, 1998) упоминается о том, что «во время Первой мировой войны для рюкзаков германских солдат стандартными были две книги — «Так говорил Заратустра» (Niet-zsche) и «Евангелие от святого Иоанна». Позднее взгляды Nietzsche и социальный дарвинизм (который обычно утверждает, что помощь слабому противоречит естественному отбору) использовались нацистской системой, чтобы обеспечить идеологическое обоснование тезиса верховенства арийских рас (Encyclopaedia Britannica, 1998) и истребления шести миллионов евреев.

Хотя преследование собственных интересов остается основой стигматизации, ее генетическое происхождение не настолько детерминировано, как это иногда предполагается. Если гены могут гарантировать собственное выживание, стимулируя воспроизведение людей с аналогичными или близкородственными генами, то чем можно объяснить очень высокий уровень насилия в семьях? Кроме того, некоторые люди выбирают себе очень опасные хобби и преследуют цель самореализации, даже если бы они могли потерять свою жизнь в процессе, который, разумеется, не дает никакой генетической пользы. Отсутствуют доказательства уменьшения количества таких людей, а также того, что элементарная «логика» этих опасных хобби обязательно состоит в том, чтобы привлекать противоположный пол и передавать по наследству свои гены. Кроме того, некоторые люди решают не иметь детей, лишая «надежды» свои видовые гены на саморепликацию, хотя они яростно конкурируют, исходя из экономических интересов. Не больше оснований верить в то, что они действуют (непредумышленно) так, чтобы другие производили потомство от их имени (подобно рабочим пчелам, которые приносят в жертву свою способность к воспроизведению потомства ради того, чтобы их матка производила потомство), чем в то, что они действуют так с целью собственной реализации.
Вирусы, простейшие и даже более высокоразвитые живые организмы в значительной степени ограничены программой своего генома, у них нет человеческой свободы, позволяющей вмешиваться в деятельность собственных генов или их продуктов на интеллектуальном, идеологическом или научном уровне. Люди относительно свободны от гегемонии генов; благодаря эволюции им предлагается больше пространства, возможных вариантов и альтернатив при выборе своего поведения и предназначения. Представление о том, что эволюция имеет постоянную тенденцию к освобождению более высокоразвитых видов, особенно человечества, от биологических факторов стеснения, очень важно для воссоздания нового изложения современной эволюции. Именно идеология решает, как мы будем использовать свою относительную свободу от биологических императивов, которые все же ограничивают животное царство. Идеология не наследственна, но даже если доказать, что она наследуется, всегда будет возможность выбора между противостоящими идеологиями.

В идеологически благоприятных обществах выбор нестигматизирующих способов поведения мог бы иметь репродуктивную ценность. Изменение культуры может привести в определенное состояние «древние» адаптационные механизмы, непригодные для выживания в современных условиях. Культура может создать внешние условия, которые приведут к отбору не стигматизирующих индивидов, а поборников сотрудничества и взаимозависимости. Действительно, группы, члены которых сотрудничают друг с другом, могут иметь преимущества перед группами, состоящими из эгоистичных индивидов (Sober & Wilson, 1998). То, что препятствует более справедливому подходу к другим людям, может быть только рудиментами (в нашем геноме) нашего животного эволюционного наследия, в то время как развертывание недавно приобретенной эволюционной автономии может помочь нам развивать культуры, которые ускорят дестигматизацию.

ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Я хотел бы поблагодарить профессора Roland Littlewood за поддержку, оказанную в процессе выполнения этой работы.

ЛИТЕРАТУРА


Allport, G. (1954) The Nature of Prejudice. Cambridge, MA: Addison-Wesley. 
Amir, Y. (1976) The role of intergroup contact in change of prejudice and ethnic relations. In Toward the Elimination of Racism (ed. P. Katz). New York: Pergamon Press. 
Bagozzi, R. P. (1978) The constructive validity of the affective, behavioral and cognitive components of attitudes by analysis of covariance structure. Multivariate Behavioral Research, 13, 9–31. 
Bandura, A. (1977) Social Learning Theory. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall. 
Barash, D. P. & Lipton, J. (1985) Sociobiology. In Compre-hen-sive Textbook of Psychiatry (eds H. I. Kaplan & B. J. Sadock), p. 70. Baltimore, MD: Williams & Wilkins. 
Berger, D. L. & Luckmann, T. (1966) The Social Construction of Reality: A Treatise in the Sociology of Knowledge. New York: Doubleday. 
Bodenhausen, G. F. (1993) Emotion, arousal, and stereotypic judgment: a heuristic model of affect and stereotyping. In Affect, Cognition and Stereotyping: Intergroup Processes in Intergroup Perception (eds D. Mackie & D. Hamilton), pp. 13–37. San Diego, CA: Academic Press. 
—, Kramer, G. P. & Susser, K. (1994) Happiness and stereotyping thinking in social judgment. Journal of Personality and Social Psychology, 66, 621–632. 
Brickman, P. (1975) Adaptation level determinants of satisfaction with equal and unequal outcome distributions in skill and chance situations. Journal of Personality and Social Psychology, 32, 191–198. 
Brockington, I. F., Hall, P., Levings, J., et al (1993) The community’s tolerance of the mentally ill. British Journal of Psychiatry, 162, 93–99. 
Buss, D. (1999) Evolutionary Psychology. Boston, MA: Allyn & Bacon. 
Crisp, A. H., Gelder, M. G., Rix, S., et al (2000) Stigmatisation of people with mental illness. British Journal of Psychiatry, 177, 4–7. 
Cumming, E. & Cumming, J. (1957) Closed Ranks — an Experiment in Mental Health Education. Cambridge, MA: Harvard University Press. 
Desforges, D. M., Lord, G. C., Ramsey, S. L., et al (1991) Effects of structured cooperative contacts in changing negative attitudes toward stigmatised groups. Journal of Personality and Social Psychology, 60, 531–544.
Devine, P. G. (1995) Prejudice and out-group perception. In Advanced Social Psychology (ed. A. Tesser), pp. 467–524. New York: McGraw-Hill. 
Dijker, A. J. M. (1987) Emotional reactions to ethnic minorities. European Social Psychology, 4, 1–10. 
Domino, G. (1983) Impact of the film ‘One Flew Over the Cuckoo’s Nest’ on attitudes towards mental illness. Psychological Reports, 53, 179–182.
Encyclopaedia Britannica (1998) Encyclopaedia Britannica. CD 98. Chicago, IL: Encyclopaedia Britannica. 
Engel, G. L. (1980) The clinical application of biopsychosocial model. American Journal of Psychiatry, 137, 535–544. 
Festinger, L. (1957) A Theory of Cognitive Dissonance. Evanston, IL: Row, Peterson. 
Fiske, S. T. & Neuberg, S. L. (1990) A continuum model of impression formation, from category-based to individuating processes: influence of information and motivation on attention and interpretation. In Advances in Experimental Social Psychology (ed. M. P. Zanna), Vol. 23. New York: Academic Press. 
Gaertner, S. L., Rust, M. C., Dovidio, J. F., et al (1993) The contact hypothesis: the role of a common in-group identity on reducing inter-group bias. Small Group Research, 25, 224–249. 
Gatherer, A. & Reid, J. J. A. (1963) Public Attitudes and Mental Health Education. Northampton: Northamptonshire Mental Health Project.
Gibbons, F. X. & Gerard, M. (1989) Effects of upward and downward social comparison on mood states. Journal of Social and Clinical Psychology, 1, 14–31. 
Gilbert, P. (2000) The origins of stigmatisation: stigmatisation as a survival strategy. Shame, stigma and the family: ‘skeletons in the cupboard’ and the role of shame. In Every Family in the Land: Tackling Prejudice and Discrimination Against People with Mental Illness. (ed. A. H. Crisp). www.stigma.org. 
Goffman, E. (1963) Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall. 
Haghighat, R. & Littlewood, R. (1995) What should we call patients with schizophrenia? A sociolinguistic analysis. Psychiatric Bulletin, 19, 407–410. 
Hamilton, D. L. & Gifford, R. K. (1976) Illusory correlation in interpersonal perception: a cognitive basis of stereotypic judgments. Journal of Experimental Social Psychology, 12, 392–407. 
—& Sherman, S. J. (1989) Illusory correlations: implications for stereotype theory and research. In Stereotyping and Prejudice: Changing Conceptions (eds D. Bar-Tal, C. F. Graumann, A. W. Kruglanski, et al), pp. 59-82. New York: Springer Verlag. 
Hatfield, E., Walster, G. W. & Berscheid, E. (1978) Equity: Theory and Research. Boston: Allyn & Bacon. 
Hepworth, J. T. & West, S. G. (1988) Lynching and the economy: a time-series reanalysis of Hovland and Sears (1940). Journal of Personality and Social Psychology, 55, 239–247. 
Hovland, C. L. & Sears R. R. (1940) Minor studies in agression: VI. Correlation of lynchings with economic indices. Journal of Psychology, 9, 301–310. 
Islam, M. R. & Hewstone, M. (1993) Dimensions of contact as predictors of intergroup anxiety, perceived out-group variability and outgroup attitude: an integrative model. Personality and Social Psychology Bulletin, 19, 700–710. 
Johnson, L. & Hewstone, M. (1992) Cognitive models of stereotype change: subtyping and the perceived typically of disconfirming group members. Journal of Experimental Social Psychology, 28, 360–386. 
Jussim, L., Nelson, T. E., Manis, M., et al (1995) Prejudice, stereotypes and labeling effects: sources of bias in person perception. Journal of Personality and Social Psychology, 68, 228–246. 
Kanouse, D. E. & Hanson, L. R., Jr. (1972) Negativity in evaluations, In Attributions: Perceiving the Causes of Behaviour (eds E. E. Jones, D. E. Kanouse, H. H. Kelley, et al ) pp. 47–62. Morristown, NJ: General Learning Press.
Keane, M. (1991) Acceptance vs. rejection: nursing students’ attitudes about mental illness. Perspectives in Psychiatric Care, 27, 13–18. 
Lerner, M. J. (1980) The Belief in a Just World: A Fundamental Delusion. New York: Plenum Press. 
Link, B. G., Cullen, F. T., Frank, J., et al (1987) The social rejection of former mental patients: understanding why labels matter. American Journal of Sociology, 92, 1461–1500. 
Lynch, J. (1987) Prejudice Reduction and the Schools. London: Cassel. 
Mackie, D. M., Hamilton, D. L., Schroth, H. H., et al (1989) The effects of induced mood on expectancy-based illusory correlations. Journal of Experimental Psychology, 25, 524–544. 
Macrae, C. N., Bodenhausen, G. V., Milne, A. B., et al (1994) Out of mind but back in sight: stereotypes on the rebound. Journal of Personality and Social Psychology, 26, 289–304. 
—,—,—, et al (1996) On resisting the temptation to simplification: counterintentional effects of stereotype suppression on social memory. Social Cognition, 14, 1–20. 
Monteith, M. J. (1996) Affective reactions to prejudiced-related discrepant responses: the impact of standard salience. Personality and Social Psychology Bulletin, 22, 48–59. 
Morrison, J. K., Becker, R. E. & Bourgeois, C. A. (1979) Decreasing adolescents’ fear of mental patients by means of demythologizing. Psychological Reports, 44, 855–859. 
Nietzsche, F. (1886) Beyond Good and Evil: Prelude to a Philosophy of the Future (trans. R. J. Hollingdale). Harmondsworth: Penguin. 
Nunnally, J. (1961) Popular Conceptions of Mental Health: Their Development and Change. New York: Holt, Rinehart & Winston.
O’Sullivan, C. S. & Durso, F. T. (1984) Effects of schema-incongruent information on memory for stereotypical attributes. Journal of Personality and Social Psychology, 47, 55–70. 
Pendry, L. F. & Macrae, C. N. (1994) Stereotypes and mental life: the case of the motivated but thwarted tactician. Journal of Experimental Social Psychology, 30, 303–325. 
Penn, D. L., Guynan, K., Daily, T., et al (1994) Dispelling the stigma of schizophrenia: what sort of information is best? Schizophrenia Bulletin, 20, 567–577. 
Quicke, J., Beasley, K. & Morrison, C. (1990) Challenging Preju-dice through Education: The Story of Mental Handicap Awareness Curriculum Project. Bristol, PA: Falmer Press. 
Rothbart, M. & Park, B. (1986) On the confirmability and disconfirmability of trait concepts. Journal of Personality and Social Psychology, 50, 131–142. 
—, Fulero, S., Jensen, C., et al (1978) From individual to group impressions: availability heuristics in stereotype formation. Journal of Experimental Social Psychology, 14, 237–255. 
Schutz, A. (1971) Collected Papers, Vol. I: The Problem of Social Reality. The Hague: Martinus Nijhoff.
Segal, S. P., Baumohl, J. & Moyles, E. (1980) Neighbourhood ty-pes and community reactions to the mentally ill: a paradox of intensity. Journal of Health and Social Behavior, 21, 345–359. 
Sherif, M. (1966) Group Conflict and Cooperation: Their Social Psychology. London: Routledge & Kegan Paul. 
—, Harvey, O. J., White, B. J., et al (1961) Inter-group conflict and Cooperation: The Robbers Cave Experiment. Norman: University of Oklahoma Book Exchange.
Simon, L., Greenberg, J. & Brehm, J. (1995) Trivialization: the forgotten mode of dissonance reduction. Journal of Personality and Social Psychology, 68, 247–260.
Skov, R. B. & Sherman, S. J. (1986) Information-gathering processes: diagnosticity, hypothesis-confirmatory strategies, and perceived hypothesis confirmation. Journal of Experimental Social Psychology, 22, 93–121. 
Sober, E. & Wilson, D. S. (1998) Unto Others: The Evolution and Psychology of Selfish Behaviour. MA: Harvard University Press. 
Staats, A. W., Staats, C. K. & Crawford, H. L. (1962) First-oder conditioning of meaning and the parallel conditioning of GSR. Journal of General Psychology, 57, 159–167. 
Stephan, W. & Stephan, C. W. (1985) Intergroup anxiety. Journal of Social Issues, 41, 157–175. 
Stroessner, S. J. & Mackie, D. M. (1993) Affect and perceived group variability: implications for stereotyping and prejudice. In Affect, Cognition, and Stereotyping: Interactive Processes in Group Perception (eds D. M. Mackie & D. L. Hamilton), pp. 63–86. San Diego, CA: Academic Press. 
Thornton, J. A. & Wahl, O. F. (1996) Impact of a newspaper article on attitudes toward mental illness. Journal of Community Psychology, 24, 17–24.
Van Oudenhoven, J. P., Groenwoud, J. T. & Hewstone, M. (1996) Cooperation, ethnic salience and generalisation of interethnic attitudes. European Journal of Social Psychology, 26, 649–661. 
Wahl, O. F. & Lefkowits, J. Y. (1989) Impact of a television film on attitudes about mental illness. American Journal of Community Psychology, 17, 521–528. 
Wilder, D. A. (1984) Intergroup contact: the typical member and the exception to the rule. Journal of Experimental Social Psychology, 20, 177–94. 
—& Shapiro, P. N. (1989) Effects of anxiety on impression formation in a group context: an anxiety assimilation hypothesis. Journal of Experimental Social Psychology, 25, 481–499. 
Wills, T. A. (1981) Downward comparison principles in social psychology. Psychological Bulletin, 90, 245–271. 
Wolff, G., Pathare, S., Craig, T., et al (1996a) Public education for community care: a new approach. British Journal of Psychiatry, 168, 441–447. 
—,—,—, et al (1996b) Who’s in the lion’s den? The community’s perception of community care for the mentally ill. Psychiatric Bulletin, 20, 68–71.

КЛИНИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ

· В статье представлена новая теория стигматизации, которая помогает понять, как используют пациентов в интересах других людей. 
· Предлагается описание нескольких сфер деятельности, и для каждой приведены имеющиеся научные факты и новые прогнозы.
· Формулировка унитарной теории имеет два преимущества — логичность и охват материала — и предоставляет возможности для проведения плодотворных исследований. 

ОГРАНИЧЕНИЯ

· Оценки относительной эффективности различных вмешательств, направленных против стигматизации, не отражены в этой статье. 
· До настоящего времени не проводились продолжительные катамнестические исследования мероприятий по дестигматизации.
· Из-за ограничения места в статье нельзя было рассмотреть все потенциально важные спорные вопросы стигматизации.


На главную страницу Поиск Оставить комментарий к статье

Copyright © 1998-2002. Обзор современной психиатрии. Все права сохранены.